2. Зверократия. Правление Белого Медведя.

Старого Белого Медведя поставили начальником Соснового Бора.

А что? Белый Медведь давно на хозяйстве, проверенный номенклатурщик,  в последнее время занимал должность главного истопника Северного Полюса. С руководящей работой справлялся хорошо, полюс не перетапливал, паковые льды содержал в достаточной толщине. План экономии топлива выполнял на сто целых пять десятых процента. В возрасте, правда, руководитель… Значит – опыта руководящей работы больше!

Белый Медведь первым делом устроил шикарный евроремонт в берлоге, чтоб руководилось удобнее. Стены обложил  завезённым из французского средиземноморья белым мрамором. Под вековой лёд стены облицевал, под  торосы, чтоб чувствовать себя, как дома. Холодильное оборудование завёз аж с Потомака, чтоб стены-торосы инеем импортного рисунка покрыть. Полтора гектара заповедного семенного кедрача, правда, за границу сплавил под  тот мрамор и под те холодильники.  Ничего, ещё нарастёт… лет через триста. Зверьём почтительным окружил себя, чиновьим. Чтобы подчинённые уважали его и поддерживали - повысил чиновникам  зарплаты.

Себя, любимого, не забыл.

Простой боровой зверь, естественно, глухо заворчал, завозмущался, не уловив для себя пользы.

- А как же! Разве можно руководящим работникам без повышения зарплаты? – рассуждала из дупла народного вещания главная распорядительница боровой кормушки, толстая старая Чернобурая Лиса. – От чиновников при медвежьей берлоге зависит ваша жизнь. Где что достать, кого куда на выпас пустить  – это же какие мозги надо иметь, чтобы всё планировать и планы в головах держать! А хорошие мозги хорошего питания требуют!

Как муравьи, главные санитары бора, кормились, по принципу «кто где чего найдёт», чиновников не волновало. Мелочь они, муравьи! И несть числа им, все не передохнут.

Звери-пенсионеры завозмущались:

- Как нам жить на нищенскую пенсию? Налог за нору-конуру уплатишь, налог за очищение воздуха, за солнечное освещение, за летнее согревание и зимнее охлаждение… А чтоб чего за щеку положить – денег не хватает!

- Я вас понимаю, - сочувственно качал белой головой Медведь. – Ох, как я вас понимаю!

И трогал красивый галстучек, висевший у него на шее. Впрочем, это был не галстучек, и не ошейник, а вполне живая змейка. Породы Аспид Мамба, родом из Сахары. Та ещё, как говорили, змеюка. Рассказывали, что от её укуса слон умирает в течение получаса. В страшных мучениях, кстати говоря. Мамба, правда, утверждала, что она старая, перелиняла уже сто раз, а после сто первой линьки её зубы теряют ядовитость. Но, рассказывали в бору беженцы из сахарской пустыни, после сотой линьки сто первый раз Мамба линяет опять же через сто лет!  "Я до того стара, - слёзно жалилась Мамба, - что плодиться уже не могу…". И просила зверей называть её по-свойски - "старой Ма".

Но колхозная собака, забежавшая как-то в бор по делам, рассказала, что старуху этой весной видели на окраине деревни, где в теплой навозной куче она отложила полста весьма качественных яиц. И все, кто проходил мимо кучи, слышали откровенно злобное многоголосое шипение в свой адрес. А дождевые червяки, жившие в навозной куче, разбежались кто куда: до того ужасно ядовитая атмосфера в ней воцарилась.

Все молили бога, чтобы старухе Ма не взбрело в её маленькую ядовитую головку проведать свою навозную кучу-инкубатор… Беда в том, что деревенского хряка Борьку, известного во всей округе  раздолбая и дебошира, хозяин однажды перекормил  гущей от бражки. Борька с того угощения захмелел до полной и окончательной потери здоровья. А наутро с похмелья решил погреть застарелый радикулит в той горячей лечебной куче и удачно наткнулся рылом на кладку яиц Мамбы. То, что яйца шипели на Борьку хуже стаи рассерженных гусей, из кормушки которых  Борька привык зерно воровать, Борьке побоку. После того, как  последнее яйцо прокатилось по лужёному свинскому пищеводу, минут пять ещё Борька удовлетворённо похрюкивал и  прислушивался к шипению из глубин своего необъятного чрева. А потом прислушиваться перестал – шипение само успокоилось, незаметно как-то.  Как успокаивается на огне выкипевший досуха чайник, когда Борькин хозяин спьяну засыпает, обнимая на кухне газовую плиту и наговаривая ей ласковые слова.

Хорошее, Борька хвастал, после тех яиц прояснение в мозгах наступило – головную боль похмельную как рукой сняло!

И что интересно, удивлялись все, - даже поносом хряк не маялся! Нежный африканский слон бы сдох с такой дозы травлёных змей. Нет, три слона сдохли бы! А Борьке что, привычный  – после хозяйской бражки жрёт всё подряд. Лужёный-закалёный желудок не то что яд Мамбы переварит – с азотной кислотой справится!

Старая Ма с шеи Белого Медведя не слезала. По крайней мере – днём. А ночью, говорят, по условленным часам и числам дышала в медвежий кирзовый нос ядовитым дыханием, от чего старый Мишка засыпал непробуднее, чем с наркотиков, и ползла докладывать что-то кому-то.

Мамба на шее старого Белого Медведя  появилась сразу после назначения его на должность. Говорят, старый Лев – да, тот самый Лев, потомок династии Эль-Сина – поздравляя Белого с назначением, повесил ему Мамбу.

- Носи, - говорит, -  в знак верности служения мне. – Она будет тебе хорошим секретарём-референтом. Подскажет в затруднительных положениях, что говорить…

Попробуй, послужи неверно, когда ядовитый зуб днём и ночью тебе в сонную артерию нацелен!

Рассказывли, что старый Лев у себя в логове держал тьму змей, скорпионов и прочих ядовитых тварей, и раздаривал их всем ново- и староназначенным подчинённым. Для верности. Мстительный Лев был – ужас. Говорят, в детстве охотники для своих каких-то шаманских надобностей сделали ему обрезание. Бессовестно отрезали всё его роскошное  львёночье достоинство. Нагло отсекли всё, чем он так гордился, как будущий лев. Позорно оттяпали великолепный пушистый конец длинного львиного хвоста. С тех пор, говорят, боясь позора, Лев приклеивает к лысому концу клочок шерсти из собственной гривы. С тех-то  пор Лев и стал таким мстительным.

А старый Белый Медведь принародно порыкивал на лесной народ только в сопровождении мамбиного шипа.

- Я ведь сам пенсионер… - шипела Мамба, подсказывая Мишке, что говорить народу.

- Я ведь сам пенсионер, звери добрые! – кряхтел Мишка.

- Ой, как мне тяжело! – шипела сама себе Мамба, от злости затягиваясь тугим узлом у медведя на шее.

- Я ведь сам пенсионер, здоровьем обиженный! Подможите, чем можете, звери добрые! – жаловался Медведь, - протягивая лапу к удушающему его галстуку. – Если бы вы знали, как мне тяжело! Не легче, чем вам всем!

И прикрывал толстой задницей дальний угол берлоги, где у него лежали избытки принесённых ему просителями припасов…

Но едва когти медведя коснулись красивой кожи Мамбы, как её зуб тут же оказался в опасной близости от лапы медведя.

"Гангрена! Гангрена! Ему отрежут ноги!" – вспомнился Белому Медведю хор лягушек-санитарок из оперы про зловредно подбитого охотником летуна-журавля, который героически выбирался из затягивающего всё живое болота, и которого в конце-концов укусила в обе ноги подлая гадюка. Эту оперу Белый Медведь недавно смотрел на празднике в честь пятисотлетия болота. 

- Это я себе говорю, старый дурак! – шипела Мамба, слыша повторения Белого Медведя.

- Это я тебе говорю, - повторял слегка тугоухий Медведь, - обращаясь к старому Козлу, больше всех жаловавшемуся на плохое житьё-бытьё, - старый ду…

И замолкал на полуслове, понимая, наконец, что говорит что-то не то.

- Бедный народ! – сочувственно кряхтел  Белый Медведь.

- Глупец, - шипела Мамба на ухо старому Медведю. – Ты ничего не понимаешь в политике!  Нуждою и происходящею от нее завистливою ненавистью мы двигаем толпами и их руками стираем тех, кто нам мешает на пути нашем…

                                                                                                                                 2002г.